Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Мой старый подмастерье взглянул на товарищей и кивнул.

— За Сан-Мишон, братья.

Я извлёк Пьющую Пепел из ножен, и песнь звёздной стали зазвенела на ветру.

«З-з-за живых, Габриэль».

Я глянул вниз, на посеребрённую даму в руке, и губы мои изогнулись вопреки всему.

— За живых.

И тогда мы тронулись, неспешным галопом вниз по укрытому дёрном склону, сквозь скрюченный лес. Сумерки приближались, и я хотел покончить с этой битвой задолго до того, как падёт ночь; наши враги были сильны и без тьмы себе в союзники. Аарон был слева от меня, лицо мрачно, золотые локоны струились за ним по ветру. Справа скакал Валентино, два длинных клинка серебростали в кулаках, кожа изрезана яркими линиями горящего серебра.

Мы держали наш заход медленным и ровным, но там, в мясном обозе, были высококровки; уши и глаза острые, как ножи. Один вскоре заметил нас — его великий вороной скакун вздыбился, когда он крикнул предостережение. Бледный принц он был, с длинными рыжими волосами и жестоким шрамом через щёки. Он был облачён в чёрный доспех, выкованный с прекрасным узором ухмыляющихся черепов. Он прижал рог к губам, и яркий звон расколол небеса, когда я взревел атаку. И, пока мы громыхали вниз по склону, порченые хлынули потоком нам навстречу, и серебряная песнь Пью зазвучала в моей голове. Знакомая песня. Нордская песня из дней до империи, напоминание, что ничто и никто не потерян, пока есть те, кто их помнит.

Песня солдата.

Был у меня когда-то брат,

И в детстве я и он

Играли в рыцарей, мечи

И д-дев, чей мы заслон.

Рой порченых вскипел вверх по склону к нам, и хоть он и спотыкался от страха пред Мёртвыми, мой храбрый Аржен всё же держался верно. Мы врезались в них, тела летели, кровь брызгала, звёздная сталь резала Мёртвую плоть, как бумагу. Валентино сорвал свой плащ, и сияние его эгиды разлилось по полю боя, освещая всё знакомым оттенком серебра. Но Аарон выругался, глаза сузились, когда он спустил Эпитафию на Мёртвых.

Я услышал, как взревел тогда тот высококровка. Поймав взгляд, я увидел, как люди в мясном обозе ломают свой строй — отчаянно бегут к любому шансу на свободу.

Но брата позвала война,

Хоть спорил рьяно я:

К чему ему в чужой дали

Сражаться — ждут поля?

Я кружил среди грязнокровок, баллада Пьющей Пепел наполняла мой разум, ни мысли, лишь движение, ни мгновения, кроме этого. Есть дикая поэзия, какую можно сыскать в битве, холоднокровка. Музыка, какую истинно поймут лишь те, кто её прожил. И под ту песню я плясал, Пью в моих руках, на моих руках, и жажда внутри меня кипела от запаха свежей крови, что поднимался в воздух со звуком испуганных криков.

Обернувшись, я увидел, что тот рыжеволосый высококровка скачет, нагоняя бегущих пленников, охаживая их десятихвостой плетью, не желая дать такому изобилию крови ускользнуть. Лаки и его парни прорубались сквозь стаю порченых, по пояс в крови и горящем серебряном свете. Чтобы уйти от слепящего зарева чернил Валентино, Аарон оторвался от наших боков, скача, чтобы настичь другую высококровку — тонкую деву в тёмной кольчуге и шлеме, окрылённом во́роньими перьями, что рассудила: благоразумие — лучшая часть доблести.

И потому к тому рыжему ублюдку я направил свой натиск.

Но брат мой славы возжелал,

В солдатских сапогах —

К наградам, к ласкам д-дев младых,

К монаршим милостям.

Аржен почти добрался до своей цели, но сосы Сан-Мишона были взращены биться вокруг Мёртвых, а мой благородный тарреун был выращен за пабом в Редвоче. Я чувствовал, как он упирается, когда тот бледный принц выхватил свой двуручник и повернулся встретить нас, и, чтобы избавить моего мальчика от его ужаса, я присел на седле и швырнул себя в воздух.

Точно копьё, я летел, ревя на лету. Высококровка ринулся ко мне, клинок отведён в обоих кулаках, готовый встретить столь предсказуемую дугу моего прыжка. Но в воздухе я потянулся к бандольере, выхватив колесцовый пистолет и спустив курок. Сребровыстрел грянул, искры брызнули, голова вампира мотнулась назад. И, взмахнув Пью с рёвом, зачарованная звёздная сталь рассекла пластину и Мёртвую плоть, и я снёс ему руку у запястья.

С криком он рухнул наземь, металл смялся, дёрн брызнул, двуручник улетел в грязь. Я приземлился гладко, лишь теперь ощутив это, когда развернулся к нему лицом, — мазок крови, плеснувший густо и солоно мне на лицо. Я оглядел высококровку, когда он поднялся, рот его был нарумянен почти непристойным оттенком красного, глаза налиты тем же.

Он недавно кормился.

Кровь в нём была ещё тепла.

И, глаза прикованы к его глазам, я слизнул её с губ.

Он, верно, увидел тогда то, что разворачивалось за моими глазами, и его собственные сузились. Я ощутил, как его разум пронзает мой, — не простой юнец этот, но почти достаточно силён, чтобы быть древним. Он рылся в моих воспоминаниях и затоплял мои мысли страхом, но голод, Боже, голод во мне оказался сильнее всякого ужаса. Та алая жажда, то безумие, что вставало, точно затмение, над моим солнцем, застя всякое чувство того, кто или что я есть.

Я не помню в точности, как я его срубил. В конце концов, он, верно, пытался бежать, ведь, когда я наконец пробился обратно сквозь тот алый туман, я был на нём, колено меж его лопаток, клыки погружены в его горло. Он кричал — тем трепетным, до самой души криком бессмертного, что глядит в дуло своего конца. Я был в ужасе от себя, рот сочился багрянцем, вкус его тёплый и сладкий омывал меня насквозь. И я отпрянул тогда, в смятении от того, что я сделал, чем стал, и Пьющая Пепел всё ещё пела ту серебряную балладу, когда я вскинул её высоко над плечом и снёс ему голову.

И Смерть взяла собою брата,

Вдали от милых мест.

Король лишь п-потерял бойца,

А я — всю дружбу днесь.

— Габриэль.

Я обернулся, найдя Лаклана за спиной. Он был без рубахи, в серебре, эгида горела под брызгами